Сегодня часто можно слышать реплики, раздающиеся из среды белорусских националистов о том, что белорусам нужно увековечить память «своего героя» – Кастуся Калиновского. На сегодняшний день, вокруг этого имени уже создан довольно устойчивый миф. Но миф, сколько бы его не тиражировали и не популяризировали, всегда остается мифом. Калиновский, если и герой, то отнюдь не белорусский, и уж тем более не народный, хотя некоторым очень хотелось бы сделать его именно таковым. Польское восстание 1863–1864 гг., участником которого был Калиновский, на сегодняшний день является одним из самых мифологизированных и тенденциозно искажаемых периодов белорусской истории. Мифотворчество порождает своих идолов и идолам начинают покланяться. Как раз таким идолом восстания 1863–1864 гг. и стал для белорусских националистов Калиновский. Пусть бы и так. Каждый волен верить и покланяться чему и кому хочет. Но дело приобретает другой оборот, когда начинают своих идолов и свои иллюзии навязывать другим, причем меньшинство большинству. И чем назойливее становятся подобные попытки, тем сильнее они вызывают реакцию отторжения. Вот и я, возможно совсем не трогал бы эту тему, но все чаще и чаще звучащее имя Калиновского вынуждает к разговору о нем…

Чтобы обозначить свою позицию, воспользуюсь исследованием замечательного молодого белорусского историка А. Гронского – «Национально-религиозные воззрения В.К. Калиновского и их выражение в “Мужицкой правде” накануне и в период польского восстания 1863–1864 гг.», где автор анализирует историю появления и развития мифов о Калиновском. Приведу его в несколько сокращенном виде, полный же текст можно посмотреть на сербском языке по адресу: http://www.ipsbgd.edu.yu/uploads/content_18_A243-264.pdf

Вот что пишет автор о «белорусском герое» Калиновском: «В 10-х гг. ХХ в., когда ещё были живы свидетели польского восстания 1863–1864 гг., представители белорусского национального движения не находили в восстании никаких белорусских деятелей, в том числе и Викентия Константина Калиновского. В единственной в начале ХХ в. белорусской газете «Наша ніва» нет ни одного упоминания о нём5. В.К. Калиновский стал белорусским национальным героем лишь в 20-х гг. ХХ в., то есть только через примерно 60 лет после своей смерти, когда подавляющее большинство очевидцев восстания уже умерло, и никто не мог опровергнуть утверждения новых белорусских историков. Эта легенда, появившись после крушения Российской Империи в среде белорусских сепаратистов, удачно, хоть и не без трудностей, вписалась в советскую историографию и, наконец, так же удачно перешла в новую националистическую концепцию истории, начавшую формироваться в конце 80-х гг. ХХ в.

            Интересно, что о белорусской ориентации «Мужицкой правды» лидеры белорусского сепаратизма начала ХХ в. даже и не подозревали. Они попросту обходили стороной этот вопрос, так как «Мужицкую правду» породила к жизни подготовка к польскому восстанию, и листовка, соответственно, обслуживала идеологию польских повстанцев, хотя и печаталась на белорусском языке. Впервые о роли в «белорусском возрождении» В.К. Калиновского упомянул  белорусский поэт и общественный деятель М.А. Богданович6, но дальнейшего развития этот тезис в то время не получил. В «Краткой истории Белоруссии» В.Ю. Ластовского, изданной в 1910 г. и являющейся отчасти катехизисом современного белорусского национализма (хотя сам В.Ю. Ластовский не был историком по образованию и его работу можно отнести лишь к исторической беллетристике, представляя из себя набор фактов с приданием им национальной окраски), о таком, казалось бы, значимом издании нет ни слова7. Идея о том, что польское восстание 1863–1864 гг. на землях Белоруссии было белорусским, появилась лишь после революции как попытка легитимизировать право на власть белорусских националистических группировок в Советской Белоруссии с одной стороны и оправдать деятельность белорусских эмигрантов с другой. В период советской власти начался активный поиск национальных героев-революционеров, боровшихся за свободу простого народа. На эту роль в белорусской истории был выдвинут В.К. Калиновский, а издаваемая им и ориентированная на крестьян «Мужицкая правда» стала лишним доказательством того, что В.К. Калиновский был революционером, о том, что он был польским патриотом (и поляком по национальности) предпочитали не говорить8. Правда, В.К. Калиновский получил ореол героя не сразу, его обвиняли в мелкобуржуазном национализме и тому подобных уклонах, но, поскольку иные деятели эпохи ещё больше не походили на борцов за народное счастье, то В.К. Калиновский закрепился в официальной историографии как белорусский национальный герой. Для придания Калиновскому белорусских черт его стали называть Кастусь (белорусская форма имени Константин), хотя ни один источник не зафиксировал этого факта. Калиновский, если писал по-русски, предпочитал называть себя первым именем – Викентий, а во время восстания пользовался своим вторым именем – Константин, а точнее – Констант, так как он был поляком и использовал именно польскую форму написания.

Большинство современных белорусских исследователей рассматривает «Мужицкую правду» как первую декларацию самоопределения белорусов, а В.К. Калиновского как основоположника белорусского национального движения и даже как первого белорусского националиста. Ему приписывают широкий круг достоинств. Он и поэт (хотя известно всего одно его стихотворение достаточно плохого качества), и философ (но ничего философского он после себя не оставил), и мыслитель (хотя его мысли не выходили за рамки радикального решения крестьянского и польского национального вопросов), и просветитель (хотя именно он призывал к геноциду дворян как сословия, не останавливаясь даже перед убийством грудных детей). Белорусскоязычное наследие В.К. Калиновского9 очень невелико. Это шесть выпусков «Мужицкой правды» (седьмой, судя по всему, был подготовлен не им), «Письмо Яськи-гаспадара из-под Вильно к мужикам земли польской», три «Письма из-под виселицы» и два приказа (один из которых вполне мог подготовить и не он). Остальная же переписка В.К. Калиновского на польском языке, а официальные обращения к администрации – на русском. Бесспорно, что В.К. Калиновский использовал белорусский язык только в целях пропаганды среди сельского населения, поскольку как польский патриот по-русски он к крестьянам обращаться не стал бы, а по-польски они попросту бы не поняли. То, что создание «Мужицкой правды» было чисто пропагандистской акцией подтверждает существование польскоязычной газеты «Хоронгев свободы» («Chorągiew swobody»), участие в выпуске которой принимал В.К. Калиновский. Газета рассчитана на ополяченное дворянство и горожан и несёт в себе совершенно другое наполнение. Принцип равноправия сословий в газете упоминается, но «без ущерба для чьей-либо собственности»24, что противоречит «Мужицкой правде». Получается, что В.К. Калиновский для большей доступности и более широкого распространения антирусских идей использовал различные призывы и различные языки, пытаясь удовлетворить ожидания различных социальных слоёв. И совершенно неправомерно говорить, что в «Мужицкой правде» он писал то, чего на самом деле желал, а в «Chorągiew swobody», то, что от него ожидали. Вполне могло бы быть и наоборот или вообще и то и другое издание были просто заигрыванием с различными категориями местного населения, что может указывать на беспринципность их создателей.

            В.К. Калиновский был крещёным католиком, однако, судя по всему, к религии относился достаточно прохладно. Это естественно, если учесть, что В.К. Калиновский, обучаясь в Санкт-Петербургском университете, имел возможность познакомиться со взглядами русских революционеров, которые были настроены достаточно антирелигиозно, а также в это время в России в моду входил марксизм, что тоже не распространяло среди увлекающейся различными утопическими идеями молодёжи любви к религии. Именно поэтому религия была в последующем использована В.К. Калиновским лишь как средство антирусской пропаганды. Призывая православных белорусов перейти в униатство, В.К. Калиновский старался сыграть на отличиях между христианскими конфессиями, чтобы оторвать подавляющую часть белорусских крестьян от остального православного населения и поставить их в условия оппозиции ко всему государственному и православному25.

Вызывает интерес вопрос об этнической принадлежности В.К. Калиновского и его национальных предпочтениях. Начиная с 20-х гг. ХХ в. большинство белорусских историков старается доказать белорусскую природу деятельности В.К. Калиновского, хотя в это же время небольшая часть учёных советовала обратить внимание на то, что обращаясь к крестьянам, В.К. Калиновский не обращался к белорусам, то есть не рассматривал крестьян с этнических позиций. Род Калиновских происходил из Мазовии, то есть территории этнической Польши26. Сам В.К. Калиновский всю свою частную переписку вёл по-польски. Интересен факт, что находящиеся в Северо-Западном крае польские патриотические организации в 1861 г., в том числе и молодёжные, то есть априори более радикальные, были практически безопасны для властей. Кроме манифестаций и пропаганды в поддержку крестьянского вопроса ничем другим они не занимались27. Для того, чтобы заставить польские патриотические организации Северо-Западного края быть более активными, Варшава в начале 1862 г. стала направлять в Литву и Белоруссию своих представителей, которые должны были радикализировать польскую молодёжь края. Этим занимались Я. Франковский, будущий представитель Варшавы в Вильно Н. Дюлеран и другие. Видимо, В.К. Калиновскому пришлись по душе радикальные призывы последнего (он как раз действовал в Гродненской губернии, где в то время находился В.К. Калиновский). По протоколам допросов повстанцев можно проследить, что В.К. Калиновский очень тесно общался с Н. Дюлераном28. Известен единственный случай, когда варшавский коллега был выгнан с заседания Литовского провинциального комитета, возглавляемого в то время В.К. Калиновским. Это было связано с тем, что Варшава подчинила себе часть территории, ранее контролируемой из Вильно, и стала собирать там деньги. Естественно, полный амбиций и юношеского максимализма В.К. Калиновский не мог стерпеть то, что из под его контроля ушёл регион, который мог давать финансовую поддержку. Этот факт белорусские историки почему-то воспринимают как доказательство проповедования В.К. Калиновским белорусских идей. На самом же деле речь шла лишь о неприятии Варшавы как явления, мешающего молодому и амбициозному человеку вершить «правильный» ход истории. Холодность в отношениях продолжалась до самого начала восстания, но потом отношения с Н. Дюлераном были восстановлены. Это также прослеживается по протоколам допросов участников восстания29. Почему же «белорусский националист» В.К. Калиновский поддерживал тесные связи с представителями Варшавы? Не потому ли, что каким бы он не был автономистом, ратующим за федерацию Польши и Литвы или вообще за независимое существование последней, он всё-таки был поляком по крови, по культуре и по менталитету. Даже если он и видел Литву независимой от Польши, то только лишь как «другую Польшу» – государство крестьян, исповедующих утопический социализм и имеющих польское самосознание. О религиозной принадлежности будущих граждан В.К. Калиновский вряд ли задумывался, поскольку в его воззваниях к крестьянам нигде, кроме «Мужицкой правды» о религии не упоминалось. Судя по всему, религиозный вопрос был только разменной монетой в политике В.К. Калиновского. Один из повстанцев-консерваторов Я. Гейштор, не поддерживавший «хлопоманские» (то есть крестьянолюбивые) установки В.К. Калиновского, называл его патриотом30. Вряд ли человек, достаточно хорошо знавший взгляды В.К. Калиновского и много раз споривший с ним, не указал бы на белорусскую ориентацию В.К. Калиновского, напротив, Я. Гейштор лишь подчёркивает польский патриотизм, исповедуемый им. Это относиться не только к одному Я. Гейштору, прочие участники восстания также не находили в деятельности В.К. Калиновского никакой белорусской составляющей31. Таким образом, современники В.К. Калиновского не видели в его деятельности ничего белорусского, а польское подмечали многие.

Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что ещё в 1859 г. у В.К. Калиновского обострилась тяжёлая психическая болезнь, которой он заболел некоторое время до того и так до конца не вылечился32. В связи с тяжёлым материальным положением он обратился за финансовой помощью, но о том, помогла ли она ему упоминаний не встречается. Судя по описанию самого В.К. Калиновского, болезнь была «подобная падучей», то есть, похожа на эпилепсию. А как известно эпилептиков называют «людьми с камнем за пазухой и молитвенником в кармане»33, поскольку их настроение может меняться от полнейшей мизантропии до глобального человеколюбия. Если принять во внимание с одной стороны призывы В.К. Калиновского к убийству грудных детей дворянского происхождения, а с другой – нежелание посылать на верную гибель добровольца, вызвавшегося убить человека, противодействовавшего восстанию, то это как раз и может подчеркнуть эпилептический характер поведения «белорусского национального героя». Кроме того, текст «Мужицкой правды» по своей агрессивности, определению русских как жестокого и умного врага и прочим характеристикам напоминает эпилептоидные тексты по классификации В.П. Белянина34. Это ещё одно лишнее подтверждение психического заболевания В.К. Калиновского. Именно поэтому поведение и деятельность этого человека следует рассматривать не только с политических или национальных позиций, но и с точки зрения психиатрии.

(Оставить комментарий)