Еще один интересный материал о Калиновском предоставил мне историк А. Гронский. В несколько сокращенном виде я предлагаю его вашему вниманию…

Менталитет славян и интеграционные процессы: история, современность, перспективы: Материалы IV международной научной конференции (26 – 27 мая 2005 г., г. Гомель) / Под ред. В.В. Кириенко. – Гомель: ГГТУ им. П.О. Сухого, 2005. – С. 269 – 271.

Конструирование национального символа: К. Калиновский

            Впервые, судя по всему, «белорусскость» Калиновского сконструировал активный деятель «нашенивского» белорусского движения В. Ластовский в своей статье «Памяці Справядлівага» в газете «Гоман» № 1 от 15 февраля 1916 г. [1]. В этой статье проявились первые попытки составить биографию идеального белорусского героя. Причём объяснение некоторых черт его идеальности, скорее всего, следует искать в ситуации, которая сложилась на западе Российской Империи в 1916 г., а именно – часть Империи была оккупирована немецкими войсками, и там в тот момент находился В. Ластовский. Поэтому для поддержания имиджа национального героя, хорошо было подчеркнуть антирусскую направленность деятельности Калиновского. Она заметна невооружённым глазом, но было необходимо придать этой антирусскости белорусские черты, наверное, поэтому Константин (или в польском варианте Констант) стал у В. Ластовского Касцюком [1, с. 306]. Таким образом, первый миф – белорусское имя Калиновского – родился в 1916 г. на оккупированной немцами территории. Позже «Касцюк» трансформируется в «Кастуся», что и закрепилось до наших дней.

            Кроме того, своё повествование о Калиновском В. Ластовский начинает с фразы: «Много лет пролежала у меня в секретном тайнике пачка бумаг, из которых отрывками хочу поделиться со своим обществом» [1, с. 306]. Интересно, что под этой секретной пачкой бумаг, которую В. Ластовский, по своим же словам, прятал от жандармов, оказались так называемые «Письма из-под виселицы», текст которых он и приводит. Утверждение о «секретных тайниках» не более чем ход для заинтересованности читателей, поскольку «Письма из-под виселицы» были опубликованы в 1867 г. в Париже А. Гиллером, и именно поэтому они никакой тайны не составляли. Таким образом, утверждение белорусского героя начиналось со лжи.

            Также к явной лжи или, мягче говоря, к явным натяжкам, следует добавить абсолютно голословные утверждение В. Ластовского о деятельности Калиновского по белорусскому возрождению. По словам Ластовского Калиновский не только «добивался широких культурно-национальных прав для белорусского и литовского народов», но и  руководил переводами революционных песен того времени на белорусский язык, закладывал «начальные школки с обучением по-белорусски», создавал литературные кружки молодёжи, «которые обрабатывали к печати популярные белорусские книжки» (Следует заметить, что белорусскоязычные эксперименты проводили и оппоненты Калиновского, а именно Б. Шварц). Влияние Калиновского, оказывается, было так велико, «что даже польский Жонд Народовый (т.е. польское повстанческое правительство) его слушал» [1, с. 306]. Интересно, что эту идею об уникальности Калиновского, его способности заниматься абсолютно всем, белорусская интеллигенция без какой бы то ни было критики использует до сих пор. Автор лично в начале ХХI в. слышал высказывание одной из читательниц Национальной библиотеки о том, что Калиновский, оказывается, неустанно боролся за искоренение нецензурной лексики в белорусском языке.

            Кроме того, интересна ещё одна сторона конструирования национального героя. Это приписывание ему переработанных текстов, вернее, коррекция оригинальных текстов в нужную для белорусского национального движения сторону. В анализируемой статье цитируется текст Калиновского, якобы пролежавший в «секретных тайниках» Ластовского. В настоящее время известны оригиналы этого текста, более того, как упоминалось выше, он был опубликован ещё в конце XIX в. Поэтому просто приведём для сравнения оригинал и откорректированный образец.

Налицо явная попытка В. Ластовского «обелорусить» образ сторонника социального равенства, «хлопомана», как называли его представители «белого» крыла польского движения. Причём как соратники, так и оппоненты Калиновского по восстанию не замечали в его деятельности ничего пробелорусского. Например, Я. Гейштор указывал, что Калиновский являлся одним из искренних патриотов, причём Гейштор, являясь польским патриотом, не замечал, что патриотизм Калиновского отличался чем-нибудь белорусским [2, с. 167]. Таким образом, конфликтные отношения Калиновского с варшавским центром следует относить не к его мифическому белорусскому патриотизму, а к особенностям психического склада «белорусского» революционера и, может быть, к обычному литвинскому сепаратизму.

            Постараемся подытожить наши рассуждения и выяснить, почему же именно в это время возникла необходимость создать из Калиновского белорусского деятеля.

            Во-первых, для мобилизации этноса нужен символ. Желательно символ из прошлого, так как ныне живущий символ может дискредитировать себя, да и реального лидера белорусского движения в то время попросту не существовало.

            Во-вторых, символ должен быть «идеальным белорусом», поэтому современники символа не должны были рассказывать о нём правду. К 1916 г. участников восстания 1863 – 1864 гг. практически не осталось, поэтому никто не мог возразить против придуманной «белорусскости» Калиновского.

            В-третьих, белорусский символ должен был иметь явную антирусскую направленность, чтобы обосновать в новой белорусской идее противодействие широко бытовавшему тогда утверждению о триединстве русской нации.

1. Ластовскі В. Выбраныя творы: / Уклад., прадмова і каментарыі Я. Янушкевіча. – Мн., 1997. – С. 306 – 308.

2. К. Калиновский: Из печатного и рукописного наследия. – Мн., 1988.

3. «Мужыцкая праўда» і лісты «з-пад шыбеніцы»: Тэксты і каментарыі. – Нью-Ёрк, 1980.